Славная кираса со знаком медведя

Трансмогрификация для девушек

Нефритовая броня Нефритовая кираса Нефритовые ножные латы Нефритовые наручи Нефритовый пояс 5. Славная броня. [Нефритовая кираса со знаком медведя] (giesitima.tk=) [ Просоленные [Славная кираса с печатью могущества]. со знаком медведя (Шанс: %); с заслоном от тайной магии (Шанс: %) ; с заслоном от тайной магии (Шанс: %); с заслоном от льда (Шанс:

Мы сели, и Топпи, изнемогая, снова начал свою повесть, но странный хозяин равнодушно перебил его: Это часто бывает на наших дорогах. Топпи залопотал, а хозяин, полуслушая его, вынул из кармана револьвер и спрятал в стол, небрежно пояснив: Что ж, милости просим, оставайтесь у.

Он впервые поднял свои темные, почти без блеска, большие и мрачные глаза и внимательно, как диковинку в музее, с ног до головы осмотрел Меня и Топпи. Это был наглый и неприличный взгляд, и Я поднялся с места. Сейчас я дам вам вина и кое-что поесть. Прислуга приходит ко мне только днем, так что я сам буду вам прислуживать. Умойтесь и освежитесь, за этой дверью ванна, пока я достану вино.

Здесь Я хорошо рассмотрел. Высокий, почти моего роста и склада, лицо бледное и как будто утомленное, черная смоляная, бандитская борода.

Но лоб большой и умный и нос… как это назвать? Но особенно удивили Меня его руки: Почему удивили, Я не знаю, но вдруг Я подумал: Как хорошо, что не щупальцы! Как хорошо и удивительно, что ровно десять пальцев; ровно десять тонких, злых, умных мошенников!

Игра в валеру

Я ждал, чтобы Топпи по английскому обычаю представил Меня, и смотрел на Магнуса. Нужно было быть безграмотной скотиной и не читать ни одной английской, французской или итальянской газеты, чтобы не знать, кто Я? Его секретарь, Эрвин Топпи, ваш покорнейший слуга.

Да, граждане Соединенных Штатов. Миллиарды, мой друг, миллиарды! Он долго и пристально посмотрел на Меня: Это не вы, сударь, тот американец, миллиардер, что хочет облагодетельствовать человечество своими миллиардами?

Я скромно мотнул головой: Топпи мотнул головой и подтвердил… осел: Магнус поклонился нам обоим и с дерзкой насмешливостью сказал: Судя по римским газетам, оно в полном нетерпении!

Но мне надо извиниться за свой скромный ужин: Черт возьми, еще ни одно человеческое лицо не будило во Мне… такой симпатии, как ваше! Тогда Магнус сказал… Ничего Магнус не сказал! Нет, Я не могу так: Во Мне пять чувств, Я цельный человек, а толкую об одном слухе! Поверь, оно не бездельничало. А это чувство земли, Италии, Моего существования, которое Я ощутил с новой и сладкой силой. Ты думаешь, Я только и делал, что слушал умного Фому Магнуса? Он говорит, а Я смотрю, понимаю, отвечаю, а сам думаю: Еще Я старался вчувствоваться в весь этот дом так говорят?

Помню, Я вдруг протянул Магнусу Мою визитную карточку: Он удивился и не понял, но вежливо положил карточку на стол, а Мне захотелось поцеловать его в темя: Еще Мне очень нравилась Моя нога в желтом ботинке, и Я незаметно покачивал ею: Я был очень чувствителен в этот вечер!

Мне даже захотелось раз заплакать: Кажется, Я это и сделал, и в носу приятно кольнуло, как от лимонада. И на Магнуса Мои две слезинки, как Я заметил, произвели прекраснейшее впечатление. Пока Я переживал эту чудную поэму вочеловечения и слезился, как мох, он мертвецки спал за тем же столом, где сидел.

Не слишком ли он вочеловечился? Я хотел рассердиться, но Магнус удержал Меня: Впрочем, было уже позднее время. Мы уже два часа горячо говорили и спорили с Магнусом, когда это случилось с Топпи. Я отправил его в постель, и мы продолжали пить и говорить еще долго. Пил вино больше Я, а Магнус был сдержан, почти мрачен, и Мне все больше нравилось его суровое, временами даже злое и скрытное лицо.

Да, конечно, что Я могу сделать? Еще один университет в Чикаго? Еще богадельню в Сан-Франциско? Еще одну гуманную исправительную тюрьму в Нью-Йорке?

Не смотрите на меня так укоризненно, м-р Вандергуд: Он дерзко насмехался надо Мною, а Мне было так его жаль: Несчастный Магнус, Я с таким удовольствием поцеловал бы его в темя! Ваши миллиарды… — Три миллиарда, Магнус! На эти деньги можно создать новое государство… — Да?! На это золото, Магнус, можно сделать войну, революцию… — Да? Мне таки удалось поразить его: Кто вы такой, м-р Вандергуд из Иллинойса, что беретесь решать эти вопросы? Мне нравилась дерзость этого человечка!

Я скромно опустил голову и сказал: Кто я такой, Генри Вандергуд, чтобы решать эти вопросы? Но Я их и не решаю. Я только ставлю их, Я ставлю и ищу ответа, ищу ответа и человека, который Мне его даст. Я неуч, невежда, Я не читал как следует ни одной книги, кроме гроссбуха, а здесь Я вижу книг достаточно. Вы мизантроп, Магнус, вы слишком европеец, чтобы не быть слегка и во всем разочарованным, а мы, молодая Америка, мы верим в людей.

Но разве он уже не найден? Он найден, только вы не умеете им пользоваться: Ах, Магнус, Я еще сам не знаю, что буду делать, но Мои замыслы широки и… величественны, сказал бы Я, если бы не эта ваша мизантропическая улыбка.

Поверьте в человека, Магнус, и помогите Мне! Вы знаете, что нужно человеку. Он холодно и угрюмо повторил: Я воскликнул в негодовании негодование Мне особенно удается: Я вижу, что вы пережили какое-то тяжелое горе, быть может, измену и… — Остановитесь, Вандергуд! Я сам никогда не говорю о себе и не люблю, чтобы и другие говорили обо. Достаточно сказать, что за четыре года вы первый нарушаете мое одиночество, и то… благодаря случайности.

Я не люблю людей. Простите, но Я не верю. Магнус подошел к книжной полке и с выражением презрения и как бы гадливости взял в свою белую руку первый попавшийся. Только о зле, ошибках и страдании человечества. Это слезы и кровь, Вандергуд!

Я почувствовал себя польщенным и хотел поклониться, но он бросил книгу и гневно крикнул: Да, я читаю эти книги, но лишь для одного: Вы ваших свиней превратили в золото, да?

А я уже вижу, как это золото снова превращается в свиней: Но я не хочу ни… лопать, ни лгать: Вы честолюбивы, как все человеколюбцы? Вас будут уважать серьезные люди, а стадо назовет вас великим. Или вы, американец из Иллинойса, не хотите в Пантеон? Разве вы не видите, что кровь везде? Вот она уже на вашем сапоге… Признаюсь, что при этих словах сумасшедшего, каким в ту минуту показался мне Магнус, Я с испугом дернул ногою, на которой лишь теперь заметил темное красноватое пятно… такая мерзость!

Магнус улыбнулся и, сразу овладев собою, продолжал холодно и почти равнодушно: Пустяки, вероятно, вы наступили на… что-нибудь ногою. Но этот разговор, которого я не вел уже много лет, слишком волнует меня и… Спокойной ночи, м-р Вандергуд.

Завтра я буду иметь честь представить вас моей дочери, а сейчас позвольте… И так далее. Одним словом, этот господин самым грубейшим образом отвел меня в мою комнату и чуть сам не уложил в постель.

Я и не спорил: Надо сказать, что в эту минуту он Мне очень мало нравился. Мне было даже приятно, что он уходит, но вдруг у самой двери он обернулся и, сделав шаг, резко протянул ко Мне обе свои белые большие руки. Пусть кровь злодея, мучителя и тирана, но все та же красная человеческая кровь.

Клянусь вечным спасением, в этот вечер Я с удовольствием чувствовал себя человеком и расположился, как дома, в его тесной шкуре. Она всегда жмет мне под мышками. Я взял ее в магазине готового платья, а тут мне казалось, что она сшита на заказ у лучшего Портного! Я был очень добр и мил, Мне очень хотелось поиграть, но Я вовсе не был склонен к такой тяжелой трагедии! И нельзя же совать под нос полузнакомому джентльмену свои белые руки… у всех палачей очень белые руки! Не думай, что Я шучу.

Мне стало очень нехорошо. Если днем Я еще пока побеждаю Вандергуда, то каждую ночь он кладет Меня на обе лопатки. Это он заселяет темноту моих глаз своими глупейшими снами и перетрясает свой пыльный архив… и как безбожно глупы и бестолковы его сны! Всю ночь он хозяйничает во мне, как вернувшийся хозяин, перебирает брезгливо, что-то ищет, хнычет о порче и потерях, как скупец, кряхтит и ворочается, как собака, которой не спится на старой подстилке.

Это он каждую ночь втягивает Меня, как мокрая глина, в глубину дряннейшей человечности, в которой Я задыхаюсь. Каждое утро, проснувшись, Я чувствую, что вандергудовская настойка человечности стала на десять градусов крепче… подумай: Как торопливый вор, Я влез в чужое платье, карманы которого набиты векселями… Нет, еще хуже! Это не тесное платье, это низкая, темная и душная тюрьма, в которой Я занимаю места меньше, нежели солитер в желудке Вандергуда.

Тебя с детства запрятали в твою тюрьму, мой дорогой читатель, и ты даже любишь ее, а Я… Я пришел из царства Свободы. И Я не хочу быть глистом Вандергуда: Что скажешь тогда, негодяй Вандергуд? Ведь без Меня тебя тотчас слопают черви, ты лопнешь, ты расползешься по швам… мерзкая падаль! Но в эту ночь Я весь был во власти Вандергуда.

Что Мне человеческая кровь! Что Мне эта жидкая условность ихней жизни! Но Вандергуд был взволнован сумасшедшим Магнусом. Вдруг Мне стало страшно, что в этом доме Меня убьют: Я лежал в темноте и все прислушивался, не идет ли Магнус с своими белыми руками? И чем тише было в этом проклятом домишке, тем страшнее Мне становилось, и Я ужасно сердился, что даже Топпи не храпит, как.

Потом у Меня начало болеть все тело, быть может, Я ушибся при катастрофе, не знаю, или устал от бега. Потом то же тело стало самым собачьим образом чесаться, и Я действовал даже ногами: Вдруг сон схватил Меня за ноги и быстро потащил книзу, Я не успел ахнуть. Будто Я бутылка от шампанского с тонким горлышком и засмоленной головкой, но наполнен Я не вином, а кровью! А оттуда идет Кто-то страшный и хочет нас разбить, и вот Я вижу, что это очень глупо, и хочу крикнуть: И вдруг идет убитый лакей Джорж, в руке у него огромный острый штопор, он что-то говорит и хватает меня за горлышко… ах, за горлышко!

Я проснулся с болью в темени: Пойди вон, мой друг, Я хочу быть. И тело смолкло, обесцветилось, стало воздушным и снова пустым. Легкими стопами Я покинул его, и моему открытому взору предстало необыкновенное, то, что невыразимо на твоем языке, мой бедный друг! Наутро Я был здоров, свеж, красив и жаждал игры, как только что загримированный актер.

  • Jade Plate
  • Славный щит
  • Славный пояс

Я пожаловался на это Топпи, с которым мы, в ожидании еще не выходившего Магнуса, гуляли по садику, и Топпи, подумав, ответил, как философ: Человек спит, а бородка у него растет и растет. Так надо для цирюльников! Он не стал приветливее вчерашнего, и бледное лицо его носило явные следы утомления, но был спокоен и вежлив. Какая днем у него черная борода! С холодной любезностью он пожал Мне руку и сказал мы стояли на высокой каменной стене: Говорят, что Кампанья опасна своими лихорадками, но во мне она родит только одну лихорадку: По-видимому, Мой Вандергуд был довольно-таки равнодушен к природе, а Я еще не вошел во вкус земных ландшафтов: Я вежливо окинул глазами пустырь и сказал: Он внимательно посмотрел на меня своими темными глазами и, понизив голос, промолвил сухо и сдержанно: Сейчас вы увидите мою дочь, Марию.

Это мои три миллиарда. Я одобрительно кивнул головой. Вот единственные руки, в которые вы спокойно могли бы отдать ваши миллиарды. Я старый холостяк, и Мне стало несколько страшно, но Магнус продолжал строго и даже торжественно: Ее нежные руки никогда не должны знать этой золотой грязи.

Ее чистые глаза никогда не увидят иного зрелища, нежели эта безбрежная и безгрешная Кампанья. Здесь ее монастырь, м-р Вандергуд, и выход отсюда для нее только один: Жизнь и люди не для Марии и… достаточно того, что я знаю жизнь и людей. Мистер Топпи, прошу вас! Мы уже начали кушать, болтая о пустяках, когда вошла Мария. Дверь, в которую она вошла, была за моею спиною, ее легкую поступь Я принял за шаги служанки, подававшей блюда, но Меня поразил носатый Топпи, сидевший напротив.

Глаза его округлились, лицо покраснело, как от удушья, и по длинной шее волной проплыл кадык и нырнул где-то за тугим пасторским воротничком. Конечно, Я подумал, что он подавился рыбьей костью, и воскликнул: Но Магнус уже встал и холодно произнес: Я быстро обернулся и… Как Мне выразить ее, когда необыкновенное невыразимо?

Я не хочу искать сравнений, возьми их. Возьми все, что ты видел и знаешь прекрасного на земле: Но не это было страшно, а другое: Я знаю теперь весь твой архив, Вандергуд, и это не из твоей убогой галереи! Да, Мадонна, дурак прав, и Я, сам Сатана, понимаю его испуг. Мадонна, которую люди видят только в церквах, на картинах, в воображении верующих художников.

Мария, имя которой звучит только в молитвах и песнопениях, небесная красота, милость, всепрощение и вселюбовь! Тебе нравится это имя: И мне стало дьявольски смешно. Я извиняюсь за мое непрошеное вторжение, но Я никак не ожидал, что встречу вас.

Славная кираса

Усерднейше извиняюсь, что Я никак не ожидал, что этот чернобородый чудак имеет честь называть вас своей дочерью. Ведь она же ничем не показала, что уже знакома со Мною? Инкогнито надо уважать, если хочешь быть джентльменом, и только негодяй осмелится сорвать маску с дамы! Тем более что отец ее, Фома Магнус, продолжает насмешливо угощать: Вы ничего не пьете, м-р Вандергуд, вино превосходное. В течение дальнейшего Я заметил: Мне становилось все смешнее. Я бодро нес чепуху в черную бороду Магнуса, а сам кое-что соображал.

Глядел на голую шейку и… Поверь, мой земной друг: В свидетельство серьезности моих намерений Я могу привести то, что в эти минуты Я больше думал о нашем с ней потомстве и искал имя для нашего первенца, нежели отдавался простой фривольности. Вдруг Топпи решительно двинул кадыком и хрипло осведомился: Мой превосходный парижский костюм ушел внутрь, а Мои еще более превосходные мысли, которых, однако, Я не хотел бы сообщать даме, вдруг вылезли наружу.

Но она простила Меня и ничего не сказала, и ее взор, как прожектор, отправился дальше в темноту и осветил Топпи. Нет, здесь и ты бы засмеялся, увидев, как вспыхнули и озарились бедные внутренности этого старого глупого Черта… от молитвенника вплоть до рыбьей кости, которою он подавился!

К счастью для нас обоих, Магнус встал и пригласил нас в сад: Но не жди от Меня песнопений, ты, поэт! Я был в бешенстве, как человек, у которого взломали его бюро. Я джентльмен и не могу являться даме… без галстука! Каким смирением проникался Я весь, и Мой талантливейший грим сползал с Меня неудержимо, как краска с потного актера.

Ты любишь быть смиренным? Не знаю, что говорила Мария. Но клянусь вечным спасением! Довольно с тебя, что Я унизился до слова. Ах, но Я забыл о смирении моем! Это она ходила, а мы с Топпи ползали за ней, и Я ненавидел себя, ненавидел широкозадого Топпи за его позорный отвислый нос и вялые уши.

Здесь нужен был по меньшей мере Аполлон, а не пара американцев, да и то из композиции. Топпи перестал религиозно гундосить, как заштатный пономарь, а Я заложил ногу за ногу, закурил сигару и к самому зрачку Магнуса приставил свой стальной и острый взгляд. Но что он встретил: Я сильнее нажал клинок. Я поискал глазами, где большая белая рука, чтобы дружески пожать ее, но рука была далеко и приблизиться не намеревалась.

А все-таки Я поймал ее и пожал ее, и он должен был ответить пожатием! Не правда ли, как хороша Кампанья при этом вечернем солнце? Я еще раз вежливо осмотрел пустырь и с чувством подтвердил: Эрвин, мой друг, оставьте нас на минуту, мне надо сказать два слова синьору Магнусу… Топпи вышел, а синьор Магнус сделал большие и совсем не радостные. И, пробуя свою сталь, Я наклонился к его мрачному лицу и спросил: Я не бываю в церкви.

Но боюсь, что вам поздно будет ехать. Римская лихорадка… Я опять поймал его белую руку и с дружеским остервенением потряс ее… нет, Я ее не оторвал! И на моих добрых глазах снова выступили те две слезинки: Я человек прямой, и Я полюбил.

Хотите ехать со Мною и быть распорядителем моих миллиардов? Рука его лежала неподвижно в моей руке, темные глаза опустились, и что-то темное, как они, прошло по бледному лицу и скрылось. Наконец он сказал серьезно и просто: Нет, я с вами не поеду. Я еще не сказал вам одной вещи, но ваша прямота и доверчивость понуждает меня к откровенности: Конечно, вы не думаете, что я свершил какое-нибудь позорное преступление?.

Но дело не в полиции, которую можно купить. Вы правы, м-р Вандергуд, что все люди продаются. Дело в том, что я не могу быть для вас полезен. Пусть его живет и не мешает жить. Все масло во мне выгорело, Вандергуд: Мое имя вымышленно… но оно единственное, которое я могу предложить своим друзьям. Он говорил смело и просто, в его тяжелом лице читалось упрямство и воля. Этот человек знал, чего стоит человеческая жизнь, и имел вид осужденного на смерть, но гордого и непримиряющегося преступника, который уж не пойдет к попу за утешением!

Дневник Сатаны (Андреев)/Глава I

У Меня даже мелькнула догадка: Но и с чисто человеческой, деловой точки зрения нельзя не уважать человека, у которого руки в крови! Я отсалютовал шпагой, переменил позицию и самым скромным образом попросил Магнуса разрешения изредка приезжать к нему за советом.

Он несколько мгновений колебался, но потом очень прямо взглянул на Меня и выразил согласие. Я надеюсь услыхать от вас много интересного, что отчасти заменит мне мои книги.

И м-р Топпи очень понравился моей Марии… — Топпи?! Она нашла в нем сходство с каким-то из святых; Мария часто посещает церковь, м-р Вандергуд. Или это походный молитвенник перевесил его широкий зад и рыбью кость в горле? А Магнус смотрел на Меня почти нежно, и лишь его тонкий нос слегка вздрагивал от сдержанного смеха… приятно, что за такой суровой внешностью скрывается столько тихого веселья! Уже вечерело, когда мы уехали. Провожал нас только Магнус, Мария более не выходила. Белый домик за кипарисами был, как и вчера, тих и безмолвен, но теперь эта тишина показалась Мне иною: Скажу правду, Мне было грустно уезжать, но вскоре другие впечатления охватили и рассеяли Меня: Через какой-то пролом в толстой стене мы въехали на освещенные людные улицы, и первое, что Я увидел в Вечном городе, был вагон трамвая, со скрипом и стоном пролезавший в ту же стену.

Топпи, уже знакомый с Римом, блаженно внюхивался в каждую темную громаду церкви и своим длинным пальцем показывал Мне остатки старого Рима, влипшие в огромные и гладкие стены новых домов: Кое-где темнели целые кучи этого старья. Через низенький каменный парапет мы увидели какую-то темную неглубокую яму и толстые триумфальные ворота, до колен ушедшие в землю. С каждой новой грудой старого кирпича и щебня мой чудак преисполнялся все большей важностью, а Я жалел о моем высоком Нью-Йорке и рассчитывал, сколько нужно обыкновенных мусорных телег, чтобы к утру вывезти вон весь старый Рим.

Когда Я сказал об этом Топпи, он обиделся и угрюмо возразил: Лучше закройте глаза и только думайте, что вы в Риме. Я так и сделал и еще раз убедился, что зрение большая помеха для ума, как и слух: В Мой нос, когда Я, подобно Топпи, стал внюхиваться в воздух, вошло гораздо больше Рима и его ужасно длинной и крайне занимательной истории: А когда Я в восторге открыл глаза, Я увидел обыкновенный газетный киоск и будку с лимонадом!

И с каждым часом будет пахнуть все сильнее: Странно, но в архиве этого нелепого Вандергуда, кажется, есть и Рим: По крайней мере, на какой-то шумной площади Я ощутил явный запах родственников, а вскоре я получил твердое убеждение, что по этим улицам Я уже ходил когда-то.

Уж не случалось ли Мне и раньше вочеловечиваться, как и Топпи? Нет, это уже не был улей: Конечно, если Я уже раньше жил в Риме, то Я был одним из его императоров. Я помню выражение моего лица, Я помню движение моей голой шеи, когда Я поворачиваю голову и смотрю, Я помню прикосновение золотого венка к моему плешивому темени… Железо!

Это шаги железных римских легионов, это их железный голос: Но мне становится все жарче. Слышу, как змейками шипят язычки огня у Моих ног. Помню, как, напрягаясь, вытягивается вперед Моя жилистая шея и в гортани нарастает последний крик проклятия… или благословения? Я помню даже ту римскую рожу в первом ряду зрителей, которая еще тогда не давала Мне покоя своим идиотским выражением и сонными глазами: Меня жгут, а он спит! Мы поднимались в гору по тихой улице, и в конце ее сиял огнями огромный дом, достойный, пожалуй, даже Нью-Йорка: Вероятно, там считали нас погибшими при катастрофе.

Мой костер погас, Мне стало весело, как негру, удравшему от работы, и Я шепнул Топпи: Я сразу даже испугался и подавился… — Костью? Но как жаль, старина, что мы выбрали для себя такие унылые американские рожи: Но нас уже восторженно встречали. Я пришел сюда, чтобы весело лгать и играть, и Мне вовсе не нравится быть тем бездарным актериком, что горько плачет за кулисами, а на сцену выходит с сухими глазами, И просто Мне некогда разъезжать по пустырям и ловить там бабочек, как мальчику с сеткой!

Весь Рим шумит вокруг Меня. Я необыкновенный человек, который любит людей, и Я знаменит, ко Мне текут на поклонение не меньшие толпы, чем к самому наместнику Христа. Два Папы сразу… Да, счастливый Рим не может назваться сиротою! Сейчас Я живу в отеле, где все стонет от восторга, когда Я выставлю на ночь ботинки, но для Меня уже реставрируется и отделывается дворец: Художники, скульпторы и поэты.

Один мазилка уже пишет с Меня портрет, уверяя, что Я напоминаю ему одного из Меддичисов, остальные мазилки острят кисти, чтобы насмерть проткнуть. Это он, если синьор помнит, написал того знаменитого турка на коробке с сигарами, который известен даже в Америке. Одному я сказал с самым грубым, варварским, американским непониманием задач высокого искусства: Зачем тратить краски и полотно?

Дневник Сатаны (Андреев)/Глава I — Викитека

Он даже скорчился от невыносимой боли и еле пробормотал: Но, глупый, зачем Мне твое посредничество, за которое Я должен платить комиссионные, когда в Моих передних целая витрина римских красавиц? Они все обожают Меня. Им Я напоминаю Савонаролу, и каждый темный угол в гостиной с мягкой софой они стремятся немедленно превратить в… исповедальню. Мне нравится, что эти знатные дамы, как и художники, так хорошо знают отечественную историю и сразу догадываются, кто Я.

Радость римских газет, узнавших, что Я не погиб при катастрофе и не потерял ни ноги, ни миллиардов, равнялась радости иерусалимских газет в день неожиданного воскресения Христа… впрочем, у тех было меньше основания радоваться, насколько Я помню историю.

Я боялся, что напомню журналистам Ю. Цезаря, но, к счастью, они мало думают о прошлом, и все ограничилось только Моим сходством с президентом Вильсоном… Мошенники, они льстили Моему американскому патриотизму! Однако большинству Я напоминаю пророка, но какого, они скромно умалчивают, во всяком случае только не Магомета: Мое отвращение к браку известно во всех телеграфных конторах. Трудно представить ту дрянь, которой Я кормлю моих голодных интервьюеров.

Вчера, в чудесное утро, Я летал на аэроплане над Римом и Кампаньей… Ты хочешь спросить, видел ли я домик Марии? Я его не нашел: Мне просто было страшно на этой высоте. Но Мои славные интервьюеры, перебиравшие внизу ногами от нетерпения, были поражены моим мужеством и хладнокровием. Один здоровенный и сердитый бородач, напомнивший Мне Ганнибала, первый овладел Мною и спросил: Но Я развел руками и горестно воскликнул: Но что же случилось? Буря, и вы были поражены гением человека, который завоевал… — Особенного ничего не случилось.

Но я был поражен гением человека, который из такой отвратительной необходимости, как уборная, сумел сделать истинный дворец! Это такой… такое оригинальное освещение вопроса… А сегодня это кушал весь Вечный город. И Меня не только не выслали из города, но как раз сегодня Мне были сделаны первые официальные визиты: Сегодня же Я возвратил визиты: Надо ли говорить, что у Меня уже есть племянник?

У каждого американца в Европе есть племянник, и Мой не хуже. Его также зовут Вандергудом, он служит в каком-то посольстве, очень приличен, и его плешивое темя так напомажено, что мой поцелуй мог бы стать целым завтраком, если бы я любил пахучее сало.

Но надо кое-чем и жертвовать, и особенно обонянием. Мне поцелуй не стоит ни цента, а молодому человеку он открыл широкий кредит на новые духи и мыло. Ах, Я хочу великой игры, где само солнце было бы рампой, Я ищу свежести и таланта, Мне нужна красивая линия и смелый излом, а с этой труппой Я веселюсь не больше старого капельдинера.

Или это только статисты? Но порою Мне начинает казаться, что решительно не стоило для этого предпринимать такое далекое путешествие и менять… старый пышный, красочный ад на его дряннейшую репродукцию. Как жаль, говоря правду, что Магнус и его Мадонна не хотят немного поиграть со Мною… мы бы поиграли немножко… совсем немного!

Лишь одно утро Мне удалось провести с интересом и даже в волнении. Я надел черный сюртук, в котором Я напоминаю… Топпи, и проделал перед зеркалом несколько особенно выразительных жестов и выражений лица, потом в автомобиле, как пророк-модерн, примчался в собрание.

Лица верующих приобрели сосредоточенное выражение: Царство Божие на этих условиях приходилось каждому по карману. К несчастью, в собрании присутствовало несколько слишком сообразительных Моих соотечественников, и один уже поднялся, чтобы предложить акционерную компанию… целым фонтаном чувствительности Я с трудом загасил его религиозно-практический жар! О чем Я не говорил? Я ныл о моем грустном детстве, проведенном в труде и лишениях. Я завывал о Моем бедном отце, погибшем на спичечной фабрике, Я тихо скулил о всех моих братьях и сестрах во Христе, и здесь мы развели такое болото, что журналисты запаслись утками на полгода.

Дрожь прохватила Меня от сырости, и решительным жестом Я хватил в барабан моих миллиардов: Все для людей, ни одного цента себе: Ах, как жаль, что Я лишен возможности творить чудеса! Маленькое и практическое чудо, вроде превращения воды в графинах в кисленькое кианти или нескольких слушателей в паштеты, было совсем не лишним в эту минуту… Ты смеешься или негодуешь, Мой земной читатель?

Не надо ни того, ни другого. Помни, что необыкновенное невыразимо на твоем чревовещательском языке, и Мои слова только проклятая маска моих мыслей. О моем успехе прочти в газетах. Но один шут несколько испортил Мне настроение: Всю дорогу домой он торжественно молчал и, наконец, сказал Мне угрюмо и почтительно: Жаль, что вас не слыхал Магнус и его дочь… та, понимаете?

Она изменила бы о нас свое мнение. Ты понимаешь, что Мне искренне захотелось выбросить неудачного поклонника из кареты! Я нахлобучил цилиндр, поднял воротник и, напоминая с треском провалившегося трагика, молча, не отвечая на поклоны, удалился в свои апартаменты.

Как я мог отвечать на поклоны, когда со Мною не было трости? Я отклонил все сегодняшние приглашения и вечер сижу дома: Передо мною виски и шампанское. Я неторопливо нализываюсь и слушаю отдаленную музыку из обеденного зала, там сегодня какой-то знаменитый концерт.

По-видимому, Мой Вандергуд был изрядным пьяницей и каждый вечер тащит Меня в кабак, на что Я соглашаюсь. Не все ли равно? Больше не станет Победоносного.

И словно специально, в его сознании всплыло воспоминание о том, как он, когда-то много лет назад, с презрением и самодовольством смотрел на брошенного и всеми забытого полководца, место которого он занял.

С презрением, как на жалкую дворнягу, которая уже не могла так же быстро, как и раньше, преследовать добычу, - Сульдэ покачнулся на ногах. Кривившиеся в бешенстве губы шаморца начали складвать в какое-то подобие улыбки. Это была радость от того, что воин внутри него все-таки выжил и победил! Я сдохну в бою, как и каждый из моих людей, - сидевший в его руке словно влитой меч, подрагивая, словно усиливал эту убежденность.

С этими словами, Сульдэ закутался в длинный меховой плащ и ринулся из шатра. Сейчас ему больше всего увидеть своих воинов, ощутить их силу, решимость и бесшабашность, почувствовать себя частью этого мощного, огромного и всесокрушающего организма - Легиона. Накинув на голову глубокий капюшон, командующий шагнул в ночь, где через мгновение исчезло и двое рослых багатуров.

Сульдэ шел мимо пышущего жаром огромного костра, на котором жарили тушу какого-то животного. Рядом сидели солдаты какой-то из турий и с жадностью следили за ходившим по кругу пузатым серебряным кувшином с узким горлышком. У следующей турии, что расположилась к каменным развалинами какого-то дома, костер едва тлел. Десятка два — три бессмертных лежали, закутавшись, в десятки тряпок, старых шкур и мешков, набитых соломой.

Тут же за стеной дом раздавался жадное то ли хрюканье, то ли хрипение, а в проеме виднелась энергично дергающаяся спина какого-то солдата Вдруг, всхлипы смолкли и оттуда послышался простуженный сиплый голос: Тогда гони монету, - один из лежавших откинул дырявую шкуру.

Я ее тут немного разогрел Пройдя еще немного, Сульдэ буквально наткнулся на потасовку. Человек пять — шесть солдат с каким-то ожесточением били друг друга.

Их оружие, часть доспехов валялась тут же рядом, словно не нужный хлам. За крысятничество ты еще не ответил Постояв несколько минут и с жадностью вдыхая запахи крови, троица шаморцев двинулась. На этот раз Сульдэ пришлось пройти где-то с пол лиги, пока не показался очередной костер и еще одна группа галдящих солдат.

Правда, здесь было что-то странное Командующий с интересом прибавил шаг. Не может такого быть! А ты дальше сказывай! Сульдэ, сделав знак своим сопровождающим, еще глубже натянул капюшон и начал протискиваться через собравшихся. Наш правофланговый своими собственными глазами демона. Сален, дьявольская отрыжка, покажи свою руку! Пусть посмотрят, что с ней сделал демон! Со своего нового места командующий прекрасно видел, как рядом с рассказчиком, невысоким легионером с мрачной улыбкой на лице, появилась еще одна фигура.

Это был крупный бессмертный, баюкавший словно ребенка свою руку. Пока глаза всех присутствующих были прикованы к этому обрубку, первый вновь продолжил рассказ. И любой кто рискнет туда сунутся, останется там же, - легионеру уже не улыбался; наоборот, лицо его было мрачным и каким-то безумным.

И говорят, что кормит он их гномьим мясом Какой-то крепыш сзади оттолкнул Сульдэ в сторону и вышел. Туда же ушла алая тысяча Чагарэ, - кто-то за его спиной удивленно присвистнул. Рассказчик в ответ с вызовом сплюнул на снег. А вы, псы, слушайте дальше, - он из сумы на боку вытащил горсть какого-то мусора — камешков, перьев и кусочков дерева.

Еще в Шаморе у одной древней старухи купил. Говорят ей под две сотни лет и она знала еще прапрадеда нашего султана, - он вытянул руку вперед, что все могли увидеть эти самые амулеты. С ними никакие демоны не страшны. Всего по медяку отдам Чего пасть кривишь, жизнь-то чай дороже ценишь? Все равно все монеты на баб спустишь А вот за это и серебряк отдать не жалко, - на ладони появилось довольно крупное перо редкого пестрого окраса.

Бери, бери, брат, не сумлевайся. С таким демоны от вас просто шарахаться. Следом вышел еще один, а потом еще.

Сульдэ с удивление наблюдал за тем, как к ухмыляющемуся рассказчику подходили все новые и новые легионеры. Его, не боящиеся ни богов ни чертей солдаты, сами несли свои кровно заработанные медяки какому-то пройдохе. Конечно, пройдохе и мошеннику, он был в этом совершенно искренне убежден. Он совершенно ясно и отчетливо понимал. Тишина стала почти звенящей. А мне перо давай, - рука легионера с зажатой в кулаке монетой ходила ходуном.

Старик медленно обвел толпу глазами, время от времени останавливаясь на ком-то одном. На их алтарях ежедневно сгорают десятки жертв, а наши священники без устали возносят к ним молитвы. И вы думаете, какие-то там демоны способны устоять перед силой наших богов? Думаю, он тебе сильно мешает Хотя в этом я смогу тебе помочь, - рассказчик, почуяв что-то, задергался в руках стражей, но вырваться так и не смог.

Челюсти солдата тут же крепко сжали и через мгновение на грязно-белый снег вместе с каплями кровь упал небольшой кусочек крови. Не такой он уж и большой. Может мало отрезали, - легионер замычал еще сильнее, в ужасе загребая ногами. Через несколько дней Чагарэ должен выслать еще одного гонца. И если в послании не будет и намека на то, о чем говоришь, то ты будешь умолять меня о смерти. И это прозвучало настолько жутко, что схваченный не просто замычал, а заревел от страха.

С силой дергались его завязанные руки, ноги двигались как бешеные, тело извивалось. Обратная дорога у командующего заняла гораздо меньше времени. Слухи о его прогулке уже распространились по лагерю и поэтому его везде встречал образцовый порядок. Во всех крупных городах, где стоят наши гарнизоны, глашатаи уже объявили о намечающейся коронации, - этот разговор был начат ими еще несколько дней.

Думаю их число будет достаточным, чтобы возложить на нашего пленника королевскую тиару Хотя вот с тиарой не все так гладко. Сульдэ, все это время сидевший мрачнее тучи, наконец оживился. По всей видимости, эта скотина Роланд унес с собой древнюю корону Ольстера.

Славный щит - Предмет - World of Warcraft

Или может она сгорела в его дворце, - недовольно продолжил Даданджи. Эх, надо было попробовать договорить с гвардейцами, что обороняли дворец.

Пообещать им что угодно — их жизни, золота, титулы, девок. Глядишь, они бы сами нам все вынесли А так они предпочли просто сгореть внутри, - он бросил быстрый взгляд на Сульдэ и добавил. Кади наконец умолк и некоторое время ковырял вынутом из ножен кинжалом в ногтях. Молчал и Сульдэ, полностью погруженный в свои мысли.